Долго же придется объяснять вам

 
 

Долго же придется объяснять вам




 Мы приволокли  с  дальнего  конца  террасы  летние  соломенные  кресла.
Откинулись, задрав ноги. И сразу я ощутил, как пахнет плетеный подголовник -
тем же слабым старомодным запахом, что полотенце и перчатка. Аромат явно  не
имел отношения ни к Кончису, ни  к  Марии.  Иначе  я  почувствовал  бы  его,
общаясь с ними. В этом кресле часто сиживала какая-то женщина.
     - Долго же придется объяснять вам, что  я  имел  в  виду.  Нужно  будет
рассказать всю мою жизнь.
     - За последние месяцы мне не случалось слышать английскую  речь.  Разве
что ломаную.
     -  Я  по-французски  лучше,  чем  по-английски,  говорю.  Но  к   делу.
Comprendre, c'est tout {Главное - понять смысл (франц.).}.
     - "Об одном прошу: занимательней!"
     - Чьи это слова?
     - Одного английского романиста {Э. М. Форстера.  Эта  многозначительная
фраза (Only connect...) служит эпиграфом к его роману "Усадьба Говарда".}.
     - Зря он так сказал. В литературе занимательность - пошлость.
     Я улыбнулся во тьму. Молчание. Сигнальные огни звезд. Он заговорил.
     - Как вы уже знаете, отец мой был англичанин. Но дела его -  он  ввозил
табак и пряности - большей частью протекали в Средиземноморье. Один  из  его
конкурентов, грек по национальности, жил в Лондоне.  В  1892  году  в  семье
этого грека случилось несчастье. Его старший брат вместе с женой погибли при
землетрясении - там, за хребтом, на  той  стороне  Пелопоннеса.  Трое  детей
остались сиротами. Младших, мальчиков, отправили в Южную Америку, к  другому
брату грека. Старшую, девочку  семнадцати  лет,  доставили  в  Лондон  вести
хозяйство в доме дяди, отцовского конкурента. Тот  давно  уже  овдовел.  Она
была  красива  той  особой  красотой,  какую  сообщает   гречанкам   примесь
итальянской крови. Отец познакомился с  ней.  Он  был  гораздо  старше,  но,
насколько  я  знаю,  неплохо  сохранился  -  а  кроме  того,  бегло  говорил
по-гречески. Деловые интересы обоих торговцев с выгодой  совпадали.  Словом,
сыграли свадьбу... и я появился на свет.
     Первое мое сознательное воспоминание - голос поющей матери. В горе  ли,
в радости - она всегда напевала. Неплохо владела  классическим  репертуаром,
играла на фортепьяно, но мне-то лучше запомнились греческие народные напевы.
Их она заводила в минуты грусти. Помню, много лет спустя она рассказала мне,
как хорошо подняться на дальний холм и смотреть с вершины, как охряная  пыль
медленно возносится к  лазурным  небесам.  Узнав  о  смерти  родителей,  она
возненавидела  Грецию  черной  ненавистью.  Покинула  ее,  чтоб  никогда  не
вернуться. Как многие греки. И, как многие, с  трудом  переносила  изгнание.
Такова судьба тех, кто рожден в этом краю, прекраснее и жесточе которого нет
на земле.
     Мать пела - и музыка была в моей жизни, сколько я себя помню,  главным.
Начинал я как вундеркинд. В первый раз выступил перед публикой в девять  лет
и принят был весьма благожелательно. Но по другим предметам  успевал  плохо.
Не  из-за  тупости  -  по  крайней  лени.  Знал   одну   лишь   обязанность:
совершенствоваться  в  фортепьянной  игре.  Чувство  долга,   как   правило,
немыслимо без того, чтобы принимать скучные вещи с  энтузиазмом,  а  в  этом
искусстве я так и не преуспел.
     К счастью, музыку мне преподавал замечательный человек  -  Шарль-Виктор
Брюно. Он не избежал многих  обычных  недостатков  своего  ремесла.  Кичился
собственной методой, своими учениками. К бездарным относился с  убийственным
сарказмом,  к  талантливым  -  с  ангельским   терпением.   Но   музыкальное
образование у него было прекрасное. В те дни это делало его  белой  вороной.
Большинство  исполнителей  стремилось  лишь  к  самовыражению.  Выработалась
особая манера, с форсированным темпом, с мастеровитым, экспрессивным рубато.
Сегодня так уже не играют. Это при  всем  желании  невозможно.  Розентали  и
Годовские ушли навсегда. Но Брюно  опережал  свою  эпоху,  и  многие  сонаты
Гайдна и Моцарта я до сих пор воспринимаю лишь в его трактовке.
     Но самым удивительным его  достижением  -  подчеркиваю,  дело  было  до
первой  мировой  -  оказалось  то,  что  он  одинаково  хорошо  играл  и  на
фортепьяно, и на клавикордах: истинная редкость для того времени.  К  началу
наших занятий фортепьяно он почти  забросил.  Техника  игры  на  клавикордах
совсем  иная.  Перестроиться  не  так  легко.  Он  мечтал   основать   школу
клавикордистов, где этот профиль  определялся  бы  с  самых  ранних  лет.  И
музыканты не должны были быть, как он выражался, des pianistes en costume de
bal masque {Пианистами в маскарадных костюмах (франц.).}.

 



Создан 20 дек 2013



 

vk.com/znakomstvavukraine